Сие сам Пушкин
Из письма к Вигелю (1823)

...Но в Кишиневе, знаешь сам,
Нельзя найти ни милых дам,
Ни сводни, ни книгопродавца.-
Жалею о твоей судьбе!
Не знаю, придут ли к тебе
Под вечер милых три красавца;
Однако ж кое-как, мой друг,
Лишь только будет мне досуг,
Явлюся я перед тобою;
Тебе служить я буду рад -
Стихами, прозой, всей душою,
Но, Вигель - пощади мой зад!

Булгаков, "Собачье сердце"

- Филипп Филиппович, - прочувственно воскликнул он, - я никогда не забуду, как я полуголодным студентом явился к вам, и вы приютили меня при кафедре. Поверьте, Филипп Филиппович, вы для меня гораздо больше, чем профессор, учитель... Мое безмерное уважение к вам... Позвольте вас поцеловать, дорогой Филипп Филиппович.
- Да, голубчик, мой... - Растерянно промычал Филипп Филиппович и поднялся навстречу. Борменталь его обнял и поцеловал в пушистые, сильно прокуренные усы.
- Ей-богу, Филипп Фили...
- Так растрогали, так растрогали... Спасибо вам, - говорил Филипп Филиппович, - голубчик, я иногда на вас ору на операциях. Уж простите стариковскую вспыльчивость. В сущности ведь я так одинок... "От севильи до гренады..."
- Филипп Филиппович, не стыдно ли вам?.. - Искренно воскликнул пламенный Борменталь, - если вы не хотите меня обижать, не говорите мне больше таким образом...
- Ну, спасибо вам... "К берегам священным Нила..." Спасибо... И я вас полюбил как способного врача.

Ха-ха-ха, точно-точно, отлично!

Стефан Цвейг - мой любимый писатель.И вот отрывок из новеллы "Неожиданное знакомство с новой профессией ":

"И вдруг случилось то, чего я никак не ожидал моя
собственная рука дернулась кверху и схватила чужую руку у
меня под пальто. Я и не думал прибегать к такой грубой
самозащите. Это было для меня самого неожиданное,
рефлекторное движение мускулов. Рука автоматически
дернулась из чисто физического инстинкта самозащиты. И вот
- какое безумие! - к моему собственному удивлению и ужасу,
мои пальцы крепко сжали запястье чужой, холодной, дрожащей
руки. Нет, этого я не хотел.
Эту секунду я не могу описать. Я оцепенел от страха,
вдруг почувствовав, что насильно сжимаю живое человеческое
тело, холодную чужую руку. И совершенно так же оцепенел от
страха и он. Как у меня не хватало сил, не хватало духа
отпустить его руку, так и у него не хватало решимости, не
хватало духа вырвать ее. "Четыреста пятьдесят... четыреста
шестьдесят... четыреста семьдесят..." - патетически гремел
с возвышения голос аукциониста, а я все еще держал чужую,
холодную и дрожащую руку. "Четыреста восемьдесят...
четыреста девяносто". Никто не замечал, что происходит
между нами, никто не подозревал, что здесь между двумя
людьми встала судьба; только между нами двумя, только между
нашими до предела натянутыми нервами разыгрывалась небывалая
битва. "Пятьсот... пятьсот десять... пятьсот двадцать..."
- все быстрее мелькали цифры. Наконец - наверно, прошло
секунд десять, не больше - я пришел в себя. Я отпустил
чужую руку. Она сейчас же скользнула прочь и исчезла в
рукаве желтого пальтишка.
"Пятьсот шестьдесят... пятьсот семьдесят... пятьсот
восемьдесят... шестьсот... шестьсот десять..." -
продолжало греметь с возвышения, а мы, два сообщника,
связанные общей тайной, стояли рядом, парализованные только
что пережитым. Я все еще ощущал тепло его тела, крепко
прижатого к моему, и теперь, когда нервы сдали и у меня
начали дрожать колени, мне почудилось, будто эта легкая
дрожь передалась и ему. "Шестьсот двадцать... тридцать...
сорок... пятьдесят... шестьдесят... семьдесят..." Все
выше подскакивали цифры, а мы по-прежнему стояли рядом,
скованные друг с другом железным кольцом страха. Наконец, я
обрел силу хоть немного повернуть голову и взглянуть на
него. И в тот же миг он взглянул на меня Глаза наши
встретились. "Пожалей, пожалей, не выдавай меня!" -
казалось, молили его выцветшие маленькие глаза, страх его
затравленной души, извечный страх всякой земной твари глядел
из расширенных зрачков, и усики жалобно вздрагивали. Я
увидел ясно только его широко открытые глаза, лицо заслонил
такой безмерный страх, какого я ни до того, ни после не
видал, ни на одном лице. Мне стало невыразимо стыдно, что
человек смотрит мне в глаза таким рабьим, таким собачьим
взглядом, словно я властен над жизнью и смертью, и его страх
я воспринял как унижение, я смущенно отвел глаза.
Он понял. Он знал теперь, что я ни за что не выдам его,
и это сознание вернуло ему силы. Легким движением он
чуть-чуть отклонился от меня, я почувствовал, что он хочет
совсем уйти. Сначала слегка отодвинулось плотно прижатое
колено, потом стало ослабевать ощущение чужого тепла у
локтя, и вдруг - у меня было такое чувство, словно уходит
часть меня самого, - место рядом со мной оказалось пустым..."

Стефан Цвейг - мой любимый писатель.И вот отрывок из новеллы "Неожиданное знакомство с новой профессией ":

"И вдруг случилось то, чего я никак не ожидал моя
собственная рука дернулась кверху и схватила чужую руку у
меня под пальто. Я и не думал прибегать к такой грубой
самозащите. Это было для меня самого неожиданное,
рефлекторное движение мускулов. Рука автоматически
дернулась из чисто физического инстинкта самозащиты. И вот
- какое безумие! - к моему собственному удивлению и ужасу,
мои пальцы крепко сжали запястье чужой, холодной, дрожащей
руки. Нет, этого я не хотел.
Эту секунду я не могу описать. Я оцепенел от страха,
вдруг почувствовав, что насильно сжимаю живое человеческое
тело, холодную чужую руку. И совершенно так же оцепенел от
страха и он. Как у меня не хватало сил, не хватало духа
отпустить его руку, так и у него не хватало решимости, не
хватало духа вырвать ее. "Четыреста пятьдесят... четыреста
шестьдесят... четыреста семьдесят..." - патетически гремел
с возвышения голос аукциониста, а я все еще держал чужую,
холодную и дрожащую руку. "Четыреста восемьдесят...
четыреста девяносто". Никто не замечал, что происходит
между нами, никто не подозревал, что здесь между двумя
людьми встала судьба; только между нами двумя, только между
нашими до предела натянутыми нервами разыгрывалась небывалая
битва. "Пятьсот... пятьсот десять... пятьсот двадцать..."
- все быстрее мелькали цифры. Наконец - наверно, прошло
секунд десять, не больше - я пришел в себя. Я отпустил
чужую руку. Она сейчас же скользнула прочь и исчезла в
рукаве желтого пальтишка.
"Пятьсот шестьдесят... пятьсот семьдесят... пятьсот
восемьдесят... шестьсот... шестьсот десять..." -
продолжало греметь с возвышения, а мы, два сообщника,
связанные общей тайной, стояли рядом, парализованные только
что пережитым. Я все еще ощущал тепло его тела, крепко
прижатого к моему, и теперь, когда нервы сдали и у меня
начали дрожать колени, мне почудилось, будто эта легкая
дрожь передалась и ему. "Шестьсот двадцать... тридцать...
сорок... пятьдесят... шестьдесят... семьдесят..." Все
выше подскакивали цифры, а мы по-прежнему стояли рядом,
скованные друг с другом железным кольцом страха. Наконец, я
обрел силу хоть немного повернуть голову и взглянуть на
него. И в тот же миг он взглянул на меня Глаза наши
встретились. "Пожалей, пожалей, не выдавай меня!" -
казалось, молили его выцветшие маленькие глаза, страх его
затравленной души, извечный страх всякой земной твари глядел
из расширенных зрачков, и усики жалобно вздрагивали. Я
увидел ясно только его широко открытые глаза, лицо заслонил
такой безмерный страх, какого я ни до того, ни после не
видал, ни на одном лице. Мне стало невыразимо стыдно, что
человек смотрит мне в глаза таким рабьим, таким собачьим
взглядом, словно я властен над жизнью и смертью, и его страх
я воспринял как унижение, я смущенно отвел глаза.
Он понял. Он знал теперь, что я ни за что не выдам его,
и это сознание вернуло ему силы. Легким движением он
чуть-чуть отклонился от меня, я почувствовал, что он хочет
совсем уйти. Сначала слегка отодвинулось плотно прижатое
колено, потом стало ослабевать ощущение чужого тепла у
локтя, и вдруг - у меня было такое чувство, словно уходит
часть меня самого, - место рядом со мной оказалось пустым..."

*Вспомнила пароль)))

Эдгар Аллан По
"УБИЙСТВО НА УЛИЦЕ МОРГ"

"Впервые мы встретились в плохонькой библиотеке на улице Монмартр, и так как оба случайно искали одну и ту же книгу, чрезвычайно редкое и примечательное издание, то, естественно, разговорились. Потом мы не раз встречались. Я заинтересовался семейной историей Дюпена, и он поведал ее мне с обычной чистосердечностью француза, рассказывающего вам о себе. Поразила меня и обширная начитанность Дюпена, а главное – я не мог не восхищаться неудержимым жаром и свежестью его воображения.
Вскоре у нас возникло решение на время моего пребывания в Париже поселиться вместе; а поскольку обстоятельства мои были чуть получше, чем у Дюпена, то я снял с его согласия и обставил в духе столь милой нам обоим романтической меланхолии сильно пострадавший от времени дом причудливой архитектуры в уединенном уголке Сен-Жерменского предместья.
Если бы наш образ жизни в этой обители стал известен миру, нас сочли бы маньяками, хоть и безобидными маньяками. Наше уединение было полным. Мы никого не хотели видеть. Я скрыл от друзей свой новый адрес, а Дюпен давно порвал с Парижем, да и Париж не вспоминал о нем. Мы жили только в себе и для себя."

"Неожиданное знакомство с новой профессией" - это о карманнике)

Тут Великий Умывальник,
Знаменитый Мойдодыр,
Умывальников Начальник
И мочалок Командир,
Подбежал ко мне, танцуя,
И, целуя, говорил:

"Вот теперь тебя люблю я,
Вот теперь тебя хвалю я!
Наконец-то ты, грязнуля,
Мойдодыру угодил!"

Шекспир

Кто осуждает твой беспечный нрав,
Кого пленяет юный твой успех.
Но, прелестью проступки оправдав,
Ты в добродетель превращаешь грех.

Поддельный камень в перстне королей
Считается алмазом дорогим, -
Так и пороки юности твоей
Достоинствами кажутся другим.

Как много волк похитил бы овец,
Надев ягненка нежное руно.
Как много можешь ты увлечь сердец
Всем, что тебе судьбой твоей дано.

Остановись, - я так тебя люблю,
Что весь я твой и честь твою делю.

"Отцы и дети" И.С.Тургенев

-Что ж? Здесь, на сене, в такой идиллической обстановке, вдали от света и людских взоров — ничего. Но ты со мной не сладишь. Я тебя сейчас схвачу за горло…

Базаров растопырил свои длинные и жесткие пальцы… Аркадий повернулся и приготовился, как бы шутя, сопротивляться… Но лицо его друга показалось ему таким зловещим, такая нешуточная угроза почудилась ему в кривой усмешке его губ, в загоревшихся глазах, что он почувствовал невольную робость…

ТИХИЙ ДОН

"- А что, сваток, не забастуют нас германцы? Лихой народ, в рот им
дышлину!
- Нет, - уверил Пантелей Прокофьевич. - Матвей Кашулин надысь был там,
гутарил - робеют немцы... Опасаются казаков трогать.
- Ишь ты! - Мирон Григорьевич усмехнулся в лисью рыжевень бороды и
поиграл вишневым кнутовищем;"



"Его поддержал Меркулов:
- Ночевать пора. Солнце садится.
Петро махнул плетью:
- Заночуем в Ключах. А может, и до Кумылги потянем.
В черную курчавую бородку улыбнулся Меркулов, шепнул Томилину:
- Выслуживается перед Алферовым, сука! Спешит..."



"Ты, дядя, оставь, а то я тебя помету! Ты чего расшумелся?
Они стояли в темноте друг против друга. Огонь, затоптанный ногами,
погас; лишь с краю ало дымился откатившийся в сторону кизяк. Солдатов
левой рукой схватился за ворот Мишкиной рубахи; стягивая его в кулаке,
поднимая, пытался освободить правую руку.
- За грудки не берись! - хрипел Мишка, ворочая сильной шеей. - Не
берись, говорю! Побью, слышишь?..
- Не-е-ет, ты... побью... погоди! - задыхался Солдатов.
Мишка, освободившись, с силой откинул его от себя и, испытывая
омерзительное желание ударить, сбить с ног и дать волю рукам, судорожно
оправлял рубаху."

там оч много:)

"- Ну, погоди... Слышишь? Солдатов, постой. Не шуми. Ты же первый
затеял.
И Мишка стал униженно просить. У него дрожала челюсть, растерянно
бегали глаза:
- Мало ли чего не бывает между друзьями... Я ж тебя не вдарил... А ты -
за грудки... Ну, чего я такого сказал? И все это надо доказывать?.. Ежели
обидел, ты прости... ей-богу! Ну?"

"Портрет Дориана Грея" Оскар Уайльд

"- ..Ты знатен и богат, Гарри, у меня есть интеллект и талант, как бы он ни был мал, у Дориана Грея — его красота. И за все эти дары богов мы расплатимся когда-нибудь, заплатим тяжкими страданиями.

— Дориана Грея? Ага, значит, вот как его зовут? — спросил лорд Генри, подходя к Холлуорду.

— Да. Я не хотел называть его имя…

— Но почему же?

— Как тебе объяснить… Когда я очень люблю кого-нибудь, я никогда никому не называю его имени. Это все равно что отдать другим какую-то частицу дорогого тебе человека. И знаешь — я стал скрытен, мне нравится иметь от людей тайны. Это, пожалуй, единственное, что может сделать для нас современную жизнь увлекательной и загадочной. Самая обыкновенная безделица приобретает удивительный интерес, как только начинаешь скрывать ее от людей. "

- Я думаю, что вы правы, граф, - сказал Андреа, невольно бледнея под
пристальным взглядом Монте-Кристо, - это серьезное неудобство.
- Ну, не следует и преувеличивать, - сказал МонтеКристо, - желая из-
бежать ошибки, можно сделать глупость. Нет, надо просто вести себя обду-
манно, а для такого умного человека, как вы, это тем легче сделать, что
совладает с вашими интересами. Все темное, что может оказаться в вашем
прошлом, надо опровергать доказательствами и свидетельством достойных
друзей.
Андреа был, видимо, смущен.
- Я бы охотно был вашим поручителем, - продолжал Монте-Кристо, - но у
меня привычка сомневаться в лучших друзьях и какая-то потребность воз-
буждать сомнения в других; так что я был бы не в своем амплуа, как гово-
рят актеры, и рисковал бы быть освистанным, а это уже лишнее.
- Однако, граф, - решился возразить Андреа, - из уважения к лорду
Уилмору, который вам меня рекомендовал...
- Да, разумеется, - сказал Монте-Кристо, - но лорд Уилмор не скрыл от
меня, что вы провели несколько бурную молодость. Нет, нет, - заметил
граф, уловив движение Андреа, - я от вас не требую исповеди;

- Значит, - с надеждой спросил молодой человек, - мое положение будет
довольно... приятное?
- Чрезвычайно приятное, мой дорогой,

пффф. Stasya, цитировать в этом конкурсе сонеты Шекспира как минимум глупо. Ибо с исторической точки зрения не понятно кому они принадлежат. Либо его другу, либо одному молодому и талантливому актеру, к кому Шекспир воспылыл страстью.
так что они и так несут совершенно не тот смысл, который видят многие.
да и вообще, цитировать все моменты где есть слова: "он его поцеловал", и т.п. бесполезно. Т.к. в то время это несло другой смысл.
Поэтому прочтите внимательно то, что вам представили администраторы и думайте, а не бейте количеством.

Светлана, первое произведение просто великолепное)
Надеюсь что вы победите!

Хельга,мне ваше мнение безразлично.Как говориться сколько людей столько и мнений.Я приняла участие в конкурсе и представила лишь любимые произведения...что и вам советую.

Хочу сказать огромное спасибо тому,кто предумал этот конкурс.Я Вам очень благодарна.Вообще я очень сильно люблю читать,особенно классическую иностранную литературу.И так получается,что читая нормальные произведения я начинаю подменять контекст.Мне не важна победа,так как я являюсь Вашим постоянным покупателям(ваши книги у меня уже на 3-ю полку наступают),но я очень рада,что у меня появилась возможность поделиться своими впечатлениями от прочтения классики!!!СПАСИБО!!!^___^

А.С.Пушкин "Евгений Онегин" (Извините, что привожу такое замечательное произведение, но Онегин и Ленский вместе очень хорошо смотрятся.)
Но Ленский, не имев, конечно,
Охоты узы брака несть,
С Онегиным желал сердечно
Знакомство покороче свесть.
Они сошлись. Волна и камень.
Стихи и проза, лед и пламень
Не столь различны меж собой.
Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом понравились; потом
Съезжались каждый день верхом
И скоро стали неразлучны.

Заговорить с Джеем об отъезде было тяжело. Почему-непонятно,но тяжело до ужаса. Три дня сплошных попыток,и всякий раз безуспешных. Только пробуешь начать,горло пересыхает,и остается лишь пить пиво.И вот пьешь его,задавленный невыносимым чувством собственного бессилия.Дергаешься,дергаешься - и никуда ни на шаг.
Стрелка часов подошла к двенадцати.Снова отложив разговор,Крыса встал со стула даже с некоторым облегчением,привычно пожелал Джею спокойной ночи и вышел на улицу.

Харуки Мураками,"Пинбол 1973"

И я очень торопился, чтобы Мишка без меня не успел съесть свою сардельку: мне одному не было бы так вкусно. И вот я тоже взял свою сардельку руками и тоже, не чистя, стал грызть ее, и из нее брызгал горячий пахучий сок. И мы с Мишкой так грызли на пару, и обжигались, и смотрели друг на дружку, и улыбались.

ДЕНИСКИНЫ РАССКАЗЫ
Виктор Драгунский

Хельга, а чем вам так нравится первое произведение? Вигель был гомосексуалистом, тут контекст менять не надо, все однозначно.

Зоя,теперь сосиску хочу \ТоТ/~~

Феникс — ресторация весьма примечательная по своему топографическому положению в отношении к задним подъездам Александрийского театра. «…»
Печорин взошел к Фениксу с одним преображенским и другим конноартиллерийским офицером. Он велел подать чаю и сел с ними подле стола; народу было много всякого; за тем же столом, где сидел Печорин, сидел также какой-то молодой человек во фраке «..».
Этот молодой человек был высокого роста, блондин и удивительно хорош собою; большие томные голубые глаза, правильный нос, похожий на нос Аполлона Бельведерского, греческий овал лица и прелестные волосы, завитые природою, должны были обратить на него внимание каждого; одни губы его, слишком тонкие и бледные в сравнении с живостию красок, разлитых по щекам, мне бы не понравились; по медным пуговицам с гербами на его фраке можно было отгадать, что он чиновник, как все молодые люди во фраках в Петербурге. Он сидел задумавшись и, казалось, не слушая разговора офицеров, которые шутили, смеялись и рассказывали анекдоты, запивая дым трубки скверным чаем.
Между прочим стали говорить о лошадях: один артиллерийский поручик хвастался своим рысаком; начался спор. Печорин propos рассказал, как он сегодня у Вознесенского моста задавил какого-то франта, и умчался от погони... Костюм франта в измятом картузе был описан, его несчастное положение на тротуаре также. Смеялись.
Когда Печорин кончил, молодой человек во фраке встал и, протянув руку, чтоб взять шляпу со стола, сдернул на пол поднос с чайником и чашками; движение было явно умышленное; все глаза на него обратились; но взгляд Печорина был дерзче и вопросительнее других; — кровь кинулась в лицо неизвестному господину, он стоял неподвижен и не извинялся — молчание продолжалось с минуту. Сделался кружок, и все предугадывали историю. Вдруг Печорин опять сел и громко кликнул служителя: «что стоит посуда?» — ему сказали цену втрое дороже.
— Этот чиновник так был неловок, что разбил ее, — продолжал Жорж холодно; — вот деньги! — Он бросил деньги на стол — и прибавил: — Скажи ему, что теперь он может отсюда уйти свободно.
Служитель при всех доложил с почтением чиновнику, что он всё получил, — и просил на водку!.. Но тот, ничего не отвечая, скрылся: толпа хохотала ему вослед; — офицеры смеялись еще больше... и хвалили товарища, который так славно отделал противника, не запутавшись между тем в историю. О! история у нас вещь ужасная; благородно или низко вы поступили, правы или нет, могли избежать или не могли, но ваше имя замешано в историю... всё равно, вы теряете всё: расположение общества, карьер, уважение друзей... попасться в историю! ужаснее этого ничего не может быть, как бы эта история ни кончилась! «…»
Офицеры без новой тревоги допили свой чай и пошли; Печорин вышел после всех; на крыльце кто-то его остановил за руку, примолвив: «я имею с вами поговорить!» По трепету руки он отгадал, что это его давешний противник; нечего делать: не миновать истории.
— Извольте говорить, — отвечал он небрежно. — Только не здесь на морозе.
— Пойдемте в коридор театра! — возразил чиновник. — Они пошли молча.


Извиняюсь, забыла произведение указать )

М. Лермонтов - "Княгиня Лиговская"

Вот еще )

Виктор Гюго. «Клод Ге».

Как-то раз Клод, быстро покончив со своим скудным обедом, первым принялся за работу, надеясь хоть этим заглушить голод. Остальные арестанты еще продолжали весело есть. Вдруг какой-то молодой узник, бледный и слабый, подошел к Клоду. В руках он держал нож и свою порцию, до которой еще не дотрагивался. Он встал около Клода с таким видом, будто хочет, но не решается с ним заговорить. Вид этого человека, его хлеб и мясо - все было неприятно Клоду.
- Что тебе надо? - резко спросил он.
- Окажи мне услугу, - робко попросил его юноша.
- Что ты хочешь? - повторил Клод.
- Помоги мне съесть мою порцию. Мне этого слишком много.
Слезы выступили на гордых глазах Клода. Он достал нож, разрезал паек на две равные части, взял себе половину и принялся за еду.
- Спасибо, - сказал молодой арестант. - Если ты хочешь, мы будем так делать всегда.
- Как тебя зовут? - спросил Клод Ге.
- Альбеном.
- За что ты попал сюда?
- За кражу.
- Я - тоже, - сказал Клод.
С этого времени они стали делить свою еду ежедневно. Клоду Ге было тридцать шесть лет, но порой ему можно было дать все пятьдесят, настолько он был серьезен. Альбену же было двадцать, но ему обыкновенно давали не больше семнадцати, так простодушно наивен был взгляд этого вора. Между ними завязалась тесная дружба. «…»
Они работали в одной мастерской, спали под одной крышей, вместе гуляли на тюремном дворе, ели один и тот же хлеб. Каждый был для другого целым миром. Казалось, они были счастливы.

Л.Н.Толстой "Детство" Глава XIX Ивины
.....Второй Ивин — Сережа — был смуглый, курчавый мальчик, со вздернутым твердым носиком, очень свежими, красными губами, которые редко совершенно закрывали немного выдавшийся верхний ряд белых зубов, темно-голубыми прекрасными глазами и необыкновенно бойким выражением лица. Он никогда не улыбался, но или смотрел совершенно серьезно, или от души смеялся своим звонким, отчетливым и чрезвычайно увлекательным смехом. Его оригинальная красота поразила меня с первого взгляда. Я почувствовал к нему непреодолимое влечение. Видеть его было достаточно для моего счастия; и одно время все силы души моей были сосредоточены в этом желании; когда мне случалось провести дня три или четыре, не видав его, я начинал скучать, и мне становилось грустно до слез. Все мечты мои, во сне и наяву, были о нем: ложась спать, я желал, чтобы он мне приснился; закрывая глаза, я видел его перед собою и лелеял этот призрак, как лучшее наслаждение. Никому в мире я не решился бы поверить этого чувства, так много я дорожил им. Может быть, потому, что ему надоедало чувствовать беспрестанно устремленными на него мои беспокойные глаза, или просто, не чувствуя ко мне никакой симпатии, он заметно больше любил играть и говорить с Володей, чем со мною; но я все-таки был доволен, ничего не желал, ничего не требовал и всем готов был для него пожертвовать. Кроме страстного влечения, которое он внушал мне, присутствие его возбуждало во мне в не менее сильной степени другое чувство — страх огорчить его, оскорбить чем-нибудь, не понравиться ему: может быть, потому, что лицо его имело надменное выражение, или потому, что, презирая свою наружность, я слишком много ценил в других преимущества красоты, или, что вернее всего, потому, что это есть непременный признак любви, я чувствовал к нему столько же страху, сколько и любви. В первый раз, как Сережа заговорил со мной, я до того растерялся от такого неожиданного счастия, что побледнел, покраснел и ничего не мог отвечать ему. У него была дурная привычка, когда он задумывался, останавливать глаза на одной точке и беспрестанно мигать, подергивая при этом носом и бровями. Все находили, что эта привычка очень портит его, но я находил ее до того милою, что невольно привык делать то же самое, и чрез несколько дней после моего с ним знакомства бабушка спросила: не болят ли у меня глаза, что я ими хлопаю, как филин. Между нами никогда не было сказано ни слова о любви; но он чувствовал свою власть надо мною и бессознательно, но тиранически употреблял ее в наших детских отношениях; я же, как ни желал высказать ему все, что было у меня на душе, слишком боялся его, чтобы решиться на откровенность; старался казаться равнодушным и безропотно подчинялся ему. Иногда влияние его казалось мне тяжелым, несносным; но выйти из-под него было не в моей власти.
Мне грустно вспомнить об этом свежем, прекрасном чувстве бескорыстной и беспредельной любви, которое так и умерло, не излившись и не найдя сочувствия.....

Когда этот текст читали на уроке литературы, весь класс бился в истерикеXDXDXD

а можно в произведении девушку поменять на молоденького парня?:)

Жан-Поль Сартр "Детство хозяина"
Дикая ярость охватила Люсьена, он приподнялся на локте и спросил: “Ну и чего вы ждете? Вы что, привезли меня сюда, чтобы заниматься пустяками?”
Но он не успел пожалеть о своей фразе; Бержер повернулся и взглянул на него с веселым удивлением: “Посмотрите-ка на эту постаскушку с личиком ангела. Постой, малыш, я тебя ни о чем не просил; ты сам рассчитываешь на меня, чтобы я расстроил твои жалкие чувства”. Он смотрел на него с минуту — лица их почти соприкасались,— потом обнял Люсьена и стал гладить под пижамой его грудь. Это не было неприятно, лишь слегка щекотно, но Бержер был страшен: лицо его приняло идиотское выражение, и он хрипло повторял: “Стыда у тебя нет, свинюшка, стыда у тебя нет, свинюшка!” — словно звукозапись, которая сообщает на вокзалах об отправлении поездов. Рука Бержера, напротив, казалась резвой и легкой, почти одушевленной. Она нежно касалась сосков Люсьена: так ласкает теплая вода, когда садишься в ванну. Люсьену хотелось бы схватить эту руку, оторвать ее от себя, но Бержер лишь рассмеялся бы: “Тоже мне девочка”. Рука медленно сползла по его животу и задержалась, развязывая поясок, на котором держались пижамные брюки. Люсьен не противился: он отяжелел и обмяк, словно мокрая губка, и испытывал жуткий страх. Бержер отбросил одеяло, положил голову на грудь Люсьену, как будто хотел прослушать его. Люсьен два раза рыгнул, во рту стало кисло, он боялся, что его стошнит прямо на эти красивые седые волосы, которые выглядели так благопристойно. “Вы давите мне на желудок”,— сказал он. Бержер чуть приподнялся и просунул руку Люсьену за спину; другая рука больше не ласкала его, она трепала его. “У тебя хорошенькая попочка”,— вдруг сказал Бержер. Люсьену казалось, что ему снится кошмар. “Вам нравится?” — кокетливо спросил он. Но Бержер вдруг отпустил его и с досадой поднял голову. “Чертов маленький обманщик,— вскричал он в ярости,— хочет корчить из себя Рембо, а я больше часа корячусь тут с ним, а он лежит, как полено”. Слезы бессилия выступили на глазах у Люсьена, и он изо всех сил оттолкнул Бержера. “Я не виноват,— сипло сказал он,— вы меня напоили, меня тошнит”.— “Ну ладно, иди, поблюй,— сказал Бержер,— и не спеши”. Затем процедил сквозь зубы: “Хорош вечерок!” Люсьен подтянул пижамные брюки, накинул черный халат и вышел. Заперев дверь туалета, он почувствовал себя таким одиноким и несчастным, что навзрыд заплакал. Платка в кармане халата не оказалось, он вытер глаза и нос туалетной бумагой. Тщетно он пытался засунуть два пальца как можно глубже в рот, его так и не вырвало. Он машинально спустил брюки и, дрожа от холода, сел на унитаз. “Подлец,— думал он,— подлец!” Он был жестоко унижен, но не мог понять, чего он стыдился больше — того, что терпел ласки Бержера, или того, что они его ничуть не возбудили. Из коридора с другой стороны двери доносилось легкое поскрипывание, и при каждом звуке Люсьен вздрагивал, но он не решался вернуться в комнату. “И все же надо идти,— думал он,— надо, иначе он уйдет от меня... к Берлиаку!” Он уже привстал, но сразу же перед ним снова возникло лицо Бержера, с глупым видом повторяющего: “Стыда у тебя нет, свинюшка!” Он в отчаянии вновь рухнул на унитаз. Но вот наконец его страшно пронесло, что несколько успокоило Люсьена. “Все вышло снизу,— думал он,— так для меня даже лучше”. И действительно, тошнота прошла. “Он сделает мне больно”,— вдруг подумал он, и ему почудилось, что сейчас он упадет в обморок. В конце концов Люсьен так продрог, что громко лязгал зубами; он подумал, что может простудиться, и поспешно встал. Когда он вернулся в комнату, Бержер встретил его каким-то скованным взглядом; он курил сигарету, пижама его была расстегнута, и был виден его худой торс. Медленно сняв халат и туфли, не сказав ни слова, Люсьен скользнул под одеяло. “Порядок?” — спросил Бержер. Люсьен пожал плечами: “Я замерз!” — “Ты хочешь, чтобы я тебя согрел?” — “Попробуйте”,— предложил Люсьен. И в это мгновение почувствовал, как его расплющивает огромная тяжесть. Мягкий и влажный, как сырой бифштекс, рот приклеился к его губам. Люсьен ничего уже не понимал, не соображал, где находится, и с трудом дышал, но ему было приятно, потому что он согревался. Он вспомнил госпожу Бесс, которая, нажимая ему рукой на животик, называла его “куколкой”, и Эбрара, прозвавшего его “длинной спаржей”, и о том, как он мылся по утрам в тазу, представляя себе, что господин Буфардье войдет с минуты на минуту, чтобы подмыть его, и сказал себе: “Я куколка!” В это мгновенье Бержер издал торжествующий крик. “Наконец-то ты решился! Сейчас,— сопя, прибавил он,— мы с тобой кое-чем займемся”. Люсьен сам снял пижаму.

С. Кинг "Противостояние" т.1
"...- Теперь он твой, Ллойд.
- Мой?
Флагг схватил его за пальцы, сомкнул их вокруг предмета, и... Ллойд почувствовал, как он шевельнулся в его кулаке, как он менялся..." (это про ключ :-) )

Дж.К.Джером "Трое в лодке"
"...Тогда они снова начали шарить по всем углам в поисках масла, а потом опять сошлись посреди комнаты и воззрились друг на друга.
- Отродясь не видывал ничего более странного, - сказал Джордж.
- Ну и чудеса! - сказал Гаррис.
Тогда Джордж зашел Гаррису в тыл и увидел масло.
- Как, оно здесь и было все время? - с негодованием воскликнул он.
- Где? - поинтересовался Гаррис, повернувшись на сто восемьдесят градусов.
- Да стой ты спокойно! - взревел Джордж, бросаясь за ним..."

akira -- Нет, ничего менять нельзя, нужно прислать фрагмент как он есть.

"Слушай песню ветра" Харуки Мураками
Первый раз я встретился с Крысой три года назад, весной, когда мы поступили в университет. Оба сильно напились, и уже не вспомнить, по какому поводу в пятом часу утра мы оказались в его черном шестисотом Фиате. Наверное, захотели навестить общего знакомого.

В любом случае, мы были пьяны в дым. Вдобавок стрелка спидометра показывала 80 км. Только улыбкой Фортуны можно объяснить то, что, снеся парковую ограду, пропахав клумбу рододендронов и со всего размаху въехав в каменный столб, мы не заработали ни ушиба.

Оправившись от шока, я вышиб ногой поломанную дверь и вылез наружу. Крышка капота улетела метров на десять вперед и приземлилась у клетки с обезьянами, а передок Фиата вогнулся точно по форме столба. Грубо разбуженные обезьяны страшно негодовали. Крыса сидел, вцепившись обеими руками в руль и согнувшись пополам — но не потому, что повредил себе что-нибудь, а потому что блевал на приборную доску съеденной час тому назад пиццей. Я забрался на крышу и через люк заглянул внутрь.

— Ты как?

— Да ничего… Малость перепил только. Блюю…

— Вылезти можешь?

— Если вытащишь.

Крыса заглушил двигатель, взял с приборной доски пачку сигарет и сунул ее в карман. Потом медленно взялся за мою руку и выбрался наверх. Сидя на крыше Фиата и глядя на начинавшее белеть небо, мы выкурили по нескольку сигарет. Мне почему-то вспоминался фильм про танкистов с Ричардом Бертоном в главной роли. Уж не знаю, о чем думал Крыса.

— Да-а-а… — сказал он минут через пять. — Повезло нам с тобой. Ты подумай, ни царапины! Разве такое бывает?

— И не говори, — сказал я. — Только машине-то, наверное, кранты?

— Да бог с ней. Машину можно новую купить. Везение не купишь!

Я с удивлением посмотрел на него.

— Ты что, богатый?

— Похож, да?

— Так это же хорошо…

Крыса не ответил, только неудовлетворенно потряс головой. И опять сказал:

— А все-таки нам с тобой повезло.

— Это точно…

Подошвой кроссовки Крыса потушил сигарету и щелчком пальца забросил окурок в клетку к обезьянам.

— Слушай, — сказал он, — может, нам с тобой в команду объединиться? Мы, за что ни возьмемся, все так славно получается!

— А с чего начнем?

— Давай пиво пить.

В автомате неподалеку мы купили с полдюжины банок пива и побрели к морскому берегу. Растянувшись на пляже, все выпили и стали смотреть на море. Погода была замечательная.

— Зови меня «Крыса», — сказал он.

— Почему «Крыса»? — удивился я.

— Уже не помню. Давно прилепилось. Сначала жутко не нравилось, а теперь нормально. Ко всему привыкаешь.

Мы побросали пустые банки в море, прислонились к волнорезу и часок вздремнули, с головой накрывшись своими пальто. Проснувшись, я почувствовал, как по всему телу разливается какая-то непонятная жизненная сила. Чудесное ощущение.

— Сто километров могу пробежать, — сказал я Крысе.

— Я тоже, — сказал Крыса.

На самом же деле нам предстояло выплачивать муниципалитету деньги за ремонт в парке — с рассрочкой на три года и с процентами.

Эрих Мария Ремарк - "На Западном фронте без перемен"

В глухую полночь сидим мы лицом к лицу. Кат и я, два солдата в
заношенных куртках, и жарим гуся. Мы почти не разговариваем, но проявляем
друг к другу столько самой нежной заботливости, что, пожалуй, на это вряд ли
способны даже влюбленные. Мы два человеческих существа, две крошечные
искорки жизни, а вокруг нас ночь и заколдованная черта смерти. Мы сидим у
этой черты, под вечной угрозой, но под временной защитой. С наших рук капает
жир, наши сердца так близки друг к другу, ив этот час в них происходит то
же, что и вокруг нас: в свете неяркого огня от сердца к сердцу идут
трепетные отблески и тени чувств. Что он знает обо мне? Что я о нем знаю?
Раньше у нас не было бы ни одной сходной мысли, - теперь мы сидим перед
гусем, и один ощущает присутствие другого, и один так близок другому, что
нам не хочется об этом говорить.
...
Малопомалу в сарае разливается чудесный запах.
Проникающие снаружи звуки собираются в один пучок, начинают
восприниматься как сон, однако сознание выключено еще не полностью. Я вижу в
полусне, как Кат поднимает и опускает ложку, - я люблю его, люблю его плечи,
его угловатую согнувшуюся фигуру, - и в то же время я вижу где-то позади
него леса и звезды, и чей-то добрый голос произносит слова, и они
успокаивают меня, солдата в больших сапогах, с поясным ремнем и с мешочком
для сухарей, солдата, который шагает по уходящей вдаль дороге, такой
маленький под высоким небосводом, солдата, который быстро забывает пережитое
и только изредка бывает грустным, который все шагает и шагает под огромным
пологом ночного неба.
Маленький солдат, и добрый голос; если бы кто-нибудь вздумал ласково
погладить этого солдата в больших сапогах и с засыпанным землей сердцем, он,
наверно, уже не понял бы ласки, этот солдат, идущий вперед, потому что на
нем сапоги, и забывший все, кроме того, что ему надо идти вперед. Что это
там вдали? Как будто цветы и какой-то пейзаж, такой умиротворенный, что
солдату хочется плакать. А может быть, перед ним витают те радости, которых
он никогда не знал, а значит и не мог утратить, смущающие его душу и
все-таки ушедшие для него навсегда? Может быть, это его двадцать лет?
Что это такое на моем лице? Уж не следы ли слез? И где я? Передо мной
стоит Кат; его огромная горбатая тень как-то по-домашнему укрывает меня. Он
что-то тихо говорит, улыбается и опять идет к огню.
Затем он говорит:
- Готово.
- Да. Кат.

Блин, какие же вы молодцы, ребята *о*
прям читаю и представляю себе "любовные сценки" xDDDD

Сергей Козлов, "Правда, мы будем всегда?"

Еще совсем немного - и загорятся звезды, и выплывет месяц и поплывет, покачиваясь, над тихими осенними полями. Потом месяц заглянет в лес, постоит немного, зацепившись за верхушку самой высокой елки, и тут его увидят Ежик с Медвежонком.
- Гляди, - скажет Ежик.
- Угу, - скажет Медвежонок. А месяц подымется еще выше и зальет своим холодным, тусклым светом всю землю.
Так было каждый вечер в эту ясную холодную осень. И каждый вечер Ежик с Медвежонком собирались то у Ежика, то у Медвежонка и о чем-нибудь говорили.
Вот и сегодня Ежик сказал Медвежонку:
- Как все-таки хорошо, что мы друг у друга есть! Медвежонок кивнул.
- Ты только представь себе: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем.
- А ты где?
- А меня нет.
- Так не бывает, - сказал Медвежонок.
- Я тоже так думаю, - сказал Ежик. - Но вдруг вот - меня совсем нет. Ты один. Ну что ты будешь делать?
- Пойду к тебе.
- Куда?
- Как - куда? Домой. Приду и скажу: "Ну что ж ты не пришел, Ежик?" А ты скажешь...
- Вот глупый! Что же я скажу, если меня нет?
- Если нет дома, значит, ты пошел ко мне. Прибегу домой. А-а, ты здесь!
И начну...
- Что?
- Ругать!
- За что?
- Как за что? За то, что не сделал, как договорились.
- А как договорились?
- Откуда я знаю? Но ты должен быть или у меня, или у себя дома.
- Но меня же совсем нет. Понимаешь?
- Так вот же ты сидишь!
- Это я сейчас сижу, а если меня не будет совсем, где я буду?
- Или у меня, или у себя.
- Это, если я есть.
- Ну, да, - сказал Медвежонок.
- А если меня совсем нет?
- Тогда ты сидишь на реке и смотришь на месяц.
- И на реке нет.
- Тогда ты пошел куда-нибудь и еще не вернулся. Я побегу, обшарю весь лес и тебя найду!
- Ты все уже обшарил, - сказал Ежик. - И не нашел.
- Побегу в соседний лес!
- И там нет.
- Переверну все вверх дном, и ты отыщешься!
- Нет меня. Нигде нет.
- Тогда, тогда... Тогда я выбегу в поле, - сказал Медвежонок. - И закричу: "Е-е-е-жи-и-и-к!", и ты услышишь и закричишь: "Медвежоно-о-о-к!.." Вот.
- Нет, - сказал Ежик. - Меня ни капельки нет. Понимаешь?
- Что ты ко мне пристал? - рассердился Медвежонок. - Если тебя нет, то и меня нет. Понял?

извеняюсь за откровенность...
Стих без цензуры
Лермонтов М. Ю. - «К Тизенгаузену»


Не води так томно оком,
Круглой жопкой не верти,
Сладострастьем и пороком
Своенравно не шути.
Не ходи к чужой постеле
И к своей не подпускай,
Ни шутя, ни в самом деле
Нежных рук не пожимай.
Знай, прелестный наш чухонец,
Юность долго не блестит!
Знай: когда рука господня
Разразится над тобой
Все, которых ты сегодня
Зришь у ног своих с мольбой,
Сладкой влагой поцелуя
Не уймут тоску твою,
Хоть тогда за кончик х*я
Ты бы отдал жизнь свою.

Тим Собакин "Цвет ветра"



Когда последние птицы улетали на юг, Волчонок, стоя на балконе, провожал их грустным взглядом. Впрочем, балкона у него не было. Зато были огромные серые глаза, в которых отражались небо, облака и птицы.
Матёрый Волк неслышно подкрадывался к Волчонку сзади.
- Улетают птицы в дальние края, - декламировал он. - Вот наступит время - полечу и я …
Матёрый Волк любил выражаться стихами. А Волчонок всегда вздрагивал от неожиданности. Он был пуглив и боялся всего на свете. Только Матёрого Волка не боялся.
Они медленно брели, шурша опавшими листьями. Вечерний город засыпал. В воздухе пахло чем-то жареным, но холодным.
- Ты что такой грустный? - задавал свой обычный вопрос Волчонок.
- Овечку загрыз, - нехотя признавался Матёрый Волк.
- Вкусная была?
- Нет, костлявая. Жалко её.
- Питаться чем-то надо… - утешал его Волчонок.
Они присаживались на берегу пруда. В чёрной воде плескались утки - глупые такие.
- Эх, вода холодная, - облизывался Матёрый Волк, - а то бы нырнул.
- А я плавать не умею, - говорил Волчонок, думая о своём.
Минуту спустя Матёрый Волк начинал выть:
- У-у-у!.. Хууудо мне тууут! И овечки худыыые. Убегу я отсюда, убегу-у-у…
- Куда убежишь?
- В Северные Края. Там овцы - знаешь какие? Как чемоданы! Дико упитанные.
Волчонок растерянно моргал серыми глазами:
- А как же я?
- Убежим вместе!
- Не могу. У меня тут мама, папа, дом…
- Дом… - кивал Матёрый Волк. - А я вот бездомный.
- А там ты с тоски взвоешь.

Так они беседовали. Тем временем в печати сообщали о наступлении зимы. Поверхность пруда затянулась тонким льдом. Большие снежинки опускались на мягкую шёрстку Волчонка. И не таяли.
- Вот и снег на тебе не тает, - вздыхал Матёрый Волк. - Окоченеешь скоро совсем.
- Не убегай! - просил Волчонок сероглазый. - Мне будет грустно без тебя.
- Да на что я тебе, матёрый такой?
- Ты мудрый.
- У меня вон шерсть выпадает. От недостатка витаминов.
- Ты милый…
- Зубы часто ломаются.
- Овечек надо меньше грызть, - чуть не всхлипывал Волчонок.
Он доверчиво прижимался к Матёрому Волку пушистой головою, усыпанной снежинками, и его шейка казалась ещё тоньше. Матёрый Волк неуклюже гладил её. "Загрызть, что ли?" - угрюмо думал он.
В конце зимы Матёрый Волк убежал-таки в Северные Края. Убежал незаметно - Волчонок даже не успел подарить ему свой любимый медный чайник, в который нельзя налить ни капли воды - в чайнике не было отверстий. А по весне от Матёрого Волка пришла короткая весточка: "Дорогой Волчонок! Тут полно овец - толстых, жирных, тупых и глупых. Даже питаться ими не хочется. В свободное от еды время слушаю музыку. Одна песня дико нравится, начинается так: YOUR EYES ARE COLORED LIKE WIND… Это на английском. По-моему, про тебя. В общем, у меня все о'кей! Только тоскливо бывает. Выть иногда хочется. Но тут выть не принято - овец можно распугать.
С приветом, Волк Матёрый".
Волчонок целый вечер просидел над англо-русским словарём. Наконец ему удалось перевести строчку из песни: "Цвет твоих глаз подобен цвету ветра…"
И в самом деле подул ветер. Прилетели птицы. Волчонок, стоя на балконе, встречал их грустным взглядом. Хотя балкона у него по-прежнему не было.
"Интересно, какого цвета ветер?" - шептал Волчонок, осторожно пробираясь к пруду. Ему было жаль Матёрого Волка. И жаль себя…
Вокруг сновали машины, спешили прохожие. Никто не замечал Волчонка. Никто не видел, как из его глаз - цвета северного ветра - стекали светлые слёзы. А может, это были капли дождя, который Волчонок так любил. Когда последние птицы улетали на юг…